(no subject)

Георгий Давыдов
"Девушка, грызущая карандаши"

Стивенсон, помнится, сочинял нередко во сне. Так была создана «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» — жутковатая, между прочим, вещица. А вот «Остров сокровищ» начинался с нарисованной карты пиратского острова. Метод неожиданный, но действенный (во всяком случае, со Стивенсоном). Иногда достаточно посмотреть на открытку: в московских букинистах ко мне прибило столетней давности карт-посталь (невнятно-серого цвета) — склон швейцарской горы, дамы в немыслимых шляпах и в платьях с кринолинами-чудохвостами (это, надо полагать, удобно при посещении гор) бредут по склону, срывая нарциссы. Нет, про рыжие сапожки героини в швейцарских горах (они, сапожки, почему-то особенно волнуют, не правда ли?), итак, про сапожки автор «Крысолова» придумал самостоятельно, но, согласимся, после открытки это было уже плевое дело.
Да что Стивенсон! — если Менделеев увидел таблицу Менделеева (вот сов­падение) во сне, хотя, признаться, и наяву она представляется полутуманно. Сюда же, в эту компанию гениев, видящих сны, — подкинем веселенького Чаплина, сочинявшего во сне вальсы к собственным фильмам. Он ложился, зная, что ему должен, должен прийти сон, поющий музыку, — сон приходил, музыка приходила, Чарли, путаясь в пижаме и пританцовывая, поднимался, черкал ноты — а утром — бац! — можно скакать на премьеру.
Если бы (выдохнут профессионалы литдрампоэттруда) всегда было так легко. Поэт Пушкин (Василий Львович) говорил: «Ох! Дайте отдохнуть и с силами собраться!». А поэт Пушкин (Александр Сергеевич) добавлял: «Усталый, с музою я прекращаю спор». Вот именно — лучше встретиться с музой во сне. Что ж, не каждое лето плодоносит даже самая сильная вишня, как и не каждое лето появляется «Вишневый сад».
Тем более что в волшебном саду искусства бытуют совсем не волшебные порядки. В этом саду, например, принято у садовников (т.е. у деятелей лит­процесса — я продолжаю метафору, если кто не усек) старательно поливать пластиковые деревья, а вкус тешить пластиковыми ягодами, ну а поскольку разжевать, проглотить, переварить и, наконец, санитарно-безвредно извергнуть их невозможно, — то получается, что это занятие растягивается у иных поливал на всю жизнь.
Насколько проще пичугам: не в метафорических, а в подмосковных садах они расклевывают не пластиковые шарики, а ягоды, с черным, чуть пьяным, бочком, если, конечно, на их долю оставила ягоды коза, т.е. я хотел сказать — дачная обитательница, которая день целый лопает ягоды, перепачкав юные губы, нежится в гамаке, задевая ногой теплую пыль внизу, на проплешине, листает томик о чем-то, о чем-то — о чем? — в том и вся штука, что этого никто покамест не знает. На страницах еще нет ничего — только капли от вишен, но на них должно появиться или, вернее, присниться — потому что девица эта — литература.
Ей всегда шестнадцать (я хотел поставить четырнадцать — потому что обыкновенно в этом возрасте она начинает появляться в саду), но при всем при том ей давно тысяча лет и еще, и еще столько тысяч, сколько умеет хоть кто-то травить байки, болтать, завираться, нет, быть серьезным и решать мировые вопросы, главное же — ждать прихода девицы всю ночь и болеть, если она не придет. Да, скажем проще, быть писателем. Т.е. иметь такое занятие, когда рядом с обыденным миром вырастает мир из слов (я хотел сказать — снов).
В каком-то смысле писатели — люди несчастные. Ведь заметил Флобер: «Я не обучен ремеслу под названием жизнь». Можно быть девственником, как Гоголь, можно перещупать всех женщин, как Есенин, — но в первом и во втором издании ты как будто за тонким стеклом — и ты помнишь всегда про девицу, которой шестнадцать (я хотел сказать — четырнадцать), которая листает томик с пустыми страницами и грызет карандаш, и пока у вас с ней не вышло, рисует завитки на полях — нет, не страниц, на полях литературы. Иногда кажется, что ты ее приручил, т.е. закормил бабл-гамом, а может, запер в чулан — так, я утверждаю, поступил граф Толстой (Лев Николаевич) — но приходит пора, — писатель ложится в землю, а девица с карандашами выпархивает из чулана — «Иная красота сменила прежнюю», как сказал граф Толстой (Алексей Константинович). А запастись бессмертием все же труднее, чем ботинками. Впрочем, ботинки бывают нужнее — полуграф Толстой (Алексей Николаевич) хвастался Бунину в эмигрантском Париже, что отхватил три пары.
Я не начинаю здесь русскую тему прославления нищеты, напротив, я вспоминаю, что в тучные годы для русской словесности писатели жили тучно (я намекаю на писателей-дворян, если кто не расчухал). И, надо думать, в хилые годы (в смысле калорий) писатели грустили, что не могут профукать тысяч хоть десять царских рублей или зажечь с княгиней на лоне угодий и замка. Кстати, Жан-Жак Руссо признавался, что чувства аристократок его волновали особенно.
Но закавыка вся в том, что и в замке, и в коммунальной квартире, и в каких-нибудь сильно похуже местах рядом шуршала карандашами по всегда белой бумаге девица, вообще-то предпочитающая карандаши эти грызть.
Я хотел бы еще сделать экскурс по вещам ее гардероба. Там будут зубила древних египтян и кисточки древних китайцев, разумеется, просто прутик, которым Христос любил чертить на песке, там будет первопечатная машинка Марка Твена и последнепечатная машинка Солженицына, а что явится лет через сто, не угадаешь — может, будет достаточно поплевать на экран — и вот, собрание сочинений готово? Я вспоминаю еще некоего средневекового модника, который писал, нет, не гусиным, а павлиньим пером. И собратья по перу (метафорическому, а не павлиньему) не назовут его павлином. Ведь чего не сделаешь, чтобы приглянуться девице четырнадцати лет (разумеется, я всегда подразумеваю, что ей восемнадцать).
В ее гардеробе пюпитры, письменные столы, портфели, в которых рукописи едут в редакцию, — в ее гардеробе еще помянутые выше ботинки — нет, не золотые туфельки (здесь я намекаю на недавнее собственное творение, если кто не врубился), — а ботинки, потому что от перипатетика Аристотеля до футуриста Маяковского много было сочинено на ходу, т.е. посредством ботинок (впишите — сандалий).
У китайцев есть выражение — «Сы бао» — «четыре драгоценности» — кисть, бумага, тушь, тушечница. Я добавил бы к списку пятую, вернее, первую драгоценность. А именно: самая большая роскошь некогда роскошного дома Набоковых на Большой Морской в Петрополисе — это огрызенные карандаши в жестяных колченожках. Потому что, когда их видишь за пыльно-мутной витриной, понимаешь, что ради девицы и ее карандашей способен совершить любое преступление — а хотя бы хлопнуть до стеклянных брызг — потому что девица рядом — она смеется, она играет — и, взаимно, «как сладко с ней играть глазами» — заметил Давыдов (Денис Васильевич).
И вот, ты держишь карандаши-колченожки, а девица их тянет к себе (надо думать, звенит сирена музеума, а снайперы расставлены по местам), и вспоминаешь, как заметил и, между прочим, грустно заметил Давыдов (Георгий Андреевич): «На сколько же встреч у нее предназначено расписание для тебя?» (Несколько тарабарски, но смысл понятен).

Жизнь!

Не должно быть предела дерзаниям человека. И какой бы ужасной не казалась жизнь. Пока есть жизнь, есть и надежда!!!

Как же она (жизнь) сурова/беспощадна к одним и благосклонна к другим.
Если сегодня ты примкнул к одним, это не значит, что не придется узнать иную сторону.
Быть сильным - это всё, что остается человеку!
Аватар
  • val000

Гришковец о любви к Родине

(из дневника Евгения Гришковца, 24.03.14)

Хорошо помню очень активно прожитое мною время конца 80-х и всех 90-х годов. Я был активен, участвовал в выборах, даже брал открепительные талоны, чтобы непременно в них участвовать. Мы первую половину 90-х с актёрами театра «Ложа» постоянно устраивали, в основном, забавные, но часто провокационные художественные акции и перформансы. Я беспрерывно занимался разными творческими и житейскими экспериментами, весьма решительными.

Я презрительно относился к официальному искусству и культуре в лице всего Союза писателей и художников сначала СССР, потом России. Не раз оскорбительно высказывался о том, что творится в нашем кемеровской драматическом и в российском репертуарном театре вообще. Я презирал и ненавидел кемеровскую братву и гопников, которые ходили в широких брюках и каракулевых кепках. У меня была аллергия на то, как жил мой родной город. Я с отвращением заходил в подъезд дома, в котором жил. Я не хотел ни видеть, ни слышать тех людей, с кем жил в одном подъезде, тех, кто плевал на пол, гадил в лифте и выбрасывал мусор в окна. Collapse )

Салвадор Дали. Гала

Оригинал взят у eho_2013 в Салвадор Дали. Гала
Гала (Елена Дьяконова) была женой и музой художника Сальвадора Дали, и ее облик сохранили его картины. Дали представлял свою возлюбленную как "живой миф и современную икону"...
Родилась Лена в 1894 году в Казани в семье обычного чиновника, но когда ей было всего 11 лет, отец скончался, а мать с девочкой переехала в Москву, где снова вышла замуж за преуспевающего адвоката. В Москве Елена училась в гимназии и сформировалась как личность. Страстность ее натуры дополнялась большой любовью и интересом к искусству, и московская барышня с младых ногтей ощущала себя представительницей богемы...



Paintings Dali, Salvador

В 1912 году Лену, обладавшую слабым здоровьем, отправили в санаторий в Швейцарии, лечиться от начальной стадии туберкулеза. Так она познакомилась с молодым французским поэтом Полем Элюаром, который влюбился в русскую красавицу. Елена, не любившая своего имени, представилась как Галина, Галя. Поль стал называть ее Гала с ударением на последний слог. Это имя и осталось с Еленой до конца дней.
Collapse )

Giveaway к 8 марта!

Оригинал взят у katek_kat в Giveaway к 8 марта!

Дорогие мои! У меня для вас просто МЕГА сюрприз! Мы с моей любимой, супер талантливой фотографом Юлечкой Юдаевой morkoffking решили сделать вам нереальный подарок к празднику весны!!! Мы устраиваем Giveaway, победитель которого получит фото-сессию в подарок! Юлечка, которая является автором 99% моих фотографий в рубрике "Look" будет, естественно, фотографом, а я - стилистом! (как пример того, что может получиться).

Правила обычные!

1. Быть читателем Юлиного morkoffking журнала или же скорее добавить его к себе в друзья!
2. Сделать перепост этой записи в своем блоге в открытом доступе до окончания розыгрыша.
3. Вернуться ко мне и в комментариях оставить ссылку на свой перепост, получив от меня номер!
4. В конце розыгрыша я вытяну жребий на сайте random.org с номером счастливчика!

Стартуем сейчас! А победителя выберем 8-го марта! Удачи!!!

P.S. Одно "но" - если вы живете не в Москве или ближайшем Подмосковье (из которого готовы приехать в Мск), к сожалению, тогда проект не сможет состояться.
P.S.2. Даты съемок и все их детали будем обсуждать с победителем!

Журнал "Знамя" - Н.Венедиктова "Маргинал"

На страницах первого номера журнала "Знамя" за 2014 г. работа Надежды Венедиктовой "Маргинал" культурологические раскопки. Написано настолько изящно, красиво, интересно, что мне захотелось познакомиться с автором.
Интересные цитаты -
"Уже лет десять я пытаюсь жить как исследователь, а не потребитель, добиваясь чистоты эксперимента.
Ежедневно соскребая лишние бытовые наслоения (кучи словесного и событийного мусора сыплются со всех сторон непрерывно), я пытаюсь сделать ре­флексию всеобъемлющей и не теряющей обратной связи — она не должна блокировать интенсивность моих переживаний.
Я почти добилась исполнения бредового желания своей молодости (тогда меня часто томило ощущение не своей жизни) — стать самим жизненным процессом: теперь мне кажется, что все происходит конкретно в моем случае, в моей реальности. Мир стал моей площадкой — возможно, это еще заслуга возраста, а не только моих усилий"

"Любовь к путешествиям остается неизменной, но интерес к людям продолжает снижаться — слишком многое угадывается сразу, и нет прелести узнавания, постепенного погружения в ландшафт. Даже индивидуальные различия быстро шныряют на типовые полки. Это обедняет эмоциональную жизнь, в этом есть даже что-то неполиткорректное, в любом случае мне это неприятно, но не замечать этого невозможно"

"Жизнь между психикой отшельника и темпераментом фокстерьера отча­сти напоминает тараканьи бега, но тонизирует — падая в изнеможении к концу дня, я ощущаю где-то в закоулочной пустыне сосудов только что рожденного червячка энергии, который к утру вырастет в неугомонное существо.
Даже темперамент с возрастом эволюционировал — из меланхолического холерика я превратилась в нечто среднее между сидящим в тени сангвиником, держащим в руке холерический хлыст — любознательность, и флегматичным ироником, который бережет энергию, подозревая, что самое вкусное подадут в конце"

"Смерть — это не только покой, но и возможность сказать «нет» всеядности жизни.
Суицид — самоубийство от фонаря, попытка нащупать пределы страховки — манил в молодости, когда половые гормоны долбали по мозгам, рождая иллюзию бессмертия. Сейчас смерть настолько сплетена с повседневным существованием (вокруг постоянно умирают старшие, корневые люди нашего контекста), что начинает казаться банальностью, которую позволяют себе, чтобы снять пафос своего исчезновения.
Как обмолвился некогда Густаво П. Сеспедес: «…человек исчезает, когда его ловят», — внешнее зачастую слишком настырно и липнет даже по мелочам"

"Я в изумительном возрасте всепроникновения и житейской легкости, когда все необязательно, но имеет свою ценность, когда ты присутствуешь, ощущая глубину своего отсутствия даже затылком, — а ведь лет двенадцать назад внеш­няя жизнь казалась мне исчерпанной до мельчайшей трещины!
Видимо, это был результат двухлетнего затворничества, позволившего быст­ро написать роман и несколько рассказов, но приведшего к резкому отчуждению от так называемой нормальной жизни — все бытовые разговоры доводили меня до бешенства, общение превратилось в муку, а будущее — в одинокую прогулку по пустыне.
Возвращение оказалось долгим, но стоило того — теперь даже повседневные мелочи обрели значимость, которая ставит их в один ряд с загадкой пирамид и расшифровкой генома"

"После мемуаров Теннесси Уильямса откуда-то из травы сознания выполз во­прос — насколько личное впечатление от человека совпадает с тем знанием о нем, которое складывается после чтения его воспоминаний о собственной жизни?
Все, что написано мною, не передает своеобразия и текучести моей внутренней жизни — можно сказать и жестче: не имеет ко мне отношения. Во всяком случае, когда я перечитываю свои вещи спустя несколько лет после их написания, я не могу понять-вспомнить, что побудило меня и зачем. Я знаю, что это мои вещи — стиль узнаваем, некоторые строчки до сих пор живут во мне, но в целом это уже не я и не факт, что раньше соответствовало мне.
Если так же обстоит дело с другими авторами, выходит, что мы ничего о них не знаем — только выброшенное наружу.
Тот личностный аромат, который проступает при непосредственном общении, дает ли он хоть какое-то представление о человеке?
Если пробираться тропами человеческой прелести, попадаешь в дебри, далекие от публичности. Даже в случаях с известными людьми изюминка человека часто оказывается в глубине, куда публичности ход заказан. В результате мы знаем о прошлом в основном поверхностные вещи, а от подлинной глубинной жизни той или иной эпохи нам достаются случайные крохи из лирики, дневников или случайного жеста на фреске"

"В зрелом возрасте существуешь между острым ощущением относительно­сти всего и предельной явленностью каждого существа — чем мощнее относительность, тем чудеснее только что залетевшая на террасу стрекоза или ломающийся голос подростка, бубнящего по мобильному телефону на пыльной дороге, всего в восьми метрах от моего парения за компьютером.
Возможно, жизнь смотрит на наши попытки объективироваться с иронией или завистью — обычная трагедия общего, которому недоступна юркость частного"

Спасибо автору за этот прекрасный вечер!
Прочитайте - http://magazines.russ.ru/znamia/2014/1/3v.html